Я часто ходил с папой в гости к бабушке — его маме.
Она жила в частном доме. Для кого-то самый обычный дом, а для меня, городского ребёнка, там всё было немного необычным.
Двери на щеколдах и засовах. Сени. Стёжки во дворе. Печка. Какие-то свои запахи, звуки, даже тишина там была другой.
И обязательно еда.
Особенно запомнилась «пушистая яичница» прямо на огромной сковородке. Почему она мне казалась именно пушистой, сейчас уже и не объясню. И алюминиевая кружка с ледяным молоком. Простые вещи, но почему-то до сих пор вспоминаются очень ясно.
А рядом был папа.
Тогда я не думал о том, что это его мама, его детство, его дом, его воспоминания. Для меня это была просто бабушка, к которой мы пришли в гости.
Сейчас я смотрю на это совсем иначе.
Получается, папа приводил меня в часть своей жизни. Туда, где когда-то сам был сыном. Где, наверное, так же открывал эти двери, ходил по этим стёжкам, сидел у печки.
И, может быть, именно поэтому те походы так хорошо сохранились в памяти.
Не как что-то важное и торжественное.
А как очень тёплый кусочек детства: папа рядом, бабушкин дом, огромная сковородка с яичницей и холодное молоко из алюминиевой кружки.

Папа писал стихи.
Когда-то после школы он даже пытался поступать в литературный институт, но жизнь сложилась иначе. А стихи всё равно остались с ним.
Мне нравится думать об этом.
У человека была работа, семья, обычные взрослые дела. Но где-то внутри всё равно оставалось место, где складывались слова и рифмы.
Сейчас его уже нет, а строки остались.
Вообще удивительная вещь — написанное человеком переживает его голос.
Я уже не могу спросить папу, почему он выбрал именно это слово или о чём думал, когда писал.
Но могу прочитать несколько строк — и снова услышать в них его.
Наверное, поэтому старые листки иногда становятся дороже очень многих вещей.

Ещё почему-то очень хорошо помню нашу новую квартиру.
Мы туда тогда ещё не переехали. Мебели не было совсем. Пустые комнаты, голые стены, пол. И мы с папой сидели прямо на полу.
Он купил лимонад в стеклянных бутылках — «Тархун» и «Мальвина». Сейчас вроде бы обычная мелочь, а я почему-то помню именно эти бутылки. Их цвет, вкус, сам момент.
И ещё мы клеили модель самолёта.
Не помню уже, какой именно это был самолёт. Не помню, сколько мне было лет. Даже не помню, почему в тот день мы были только вдвоём.
Но очень хорошо помню другое — мне было хорошо.
Вот просто хорошо рядом с папой.
Ничего особенного не происходило. Пустая квартира, лимонад, детали модели, клей, какие-то разговоры. Но в детстве ведь и не нужно ничего особенного, чтобы чувствовать себя счастливым.
Иногда думаю, что память странно устроена. Она стирает даты, причины, какие-то важные подробности. А оставляет вкус «Тархуна», пустую комнату и папу рядом.
Наверное, потому что главное там было не в самолёте и не в лимонаде.
Главное было в том, что мы сидели вдвоём на полу в ещё совсем пустой квартире.
И мне было спокойно.
Потому что папа был рядом.

Не помню, сколько мне тогда было лет. Наверное, совсем немного.
Мы с папой несколько раз ходили в столовую завода, где он когда-то работал. Для меня это было почти маленькое приключение. До сих пор почему-то помню не саму столовую целиком, не людей, не столы, а глазированные язычки. Они мне ужасно нравились.
Туда мы шли пешком. Я, как все дети, о чём-то спрашивал папу. Наверное, вопросы были самые разные и часто совершенно детские. Он отвечал, что-то объяснял. И вот эти наши разговоры по дороге почему-то очень хорошо остались в памяти.
А обратно папа часто нёс меня на плечах.
Я сидел у него на шее, держался руками за голову и смотрел на мир уже совсем с другой высоты. Тогда мне это казалось просто удобным и весёлым. Я не думал, тяжело ему или нет. Папа есть папа. Он сильный, он может нести.
Сейчас иногда вспоминаю именно эту дорогу обратно.
Странно, сколько всего потом случилось в жизни. Сколько было серьёзных событий, поездок, разговоров, людей. А память вдруг возвращает совсем простое: заводская столовая, любимый глазированный язычок, дорога рядом с папой и потом — я у него на плечах.
Наверное, детство из таких вещей и состоит. В тот момент ты не понимаешь, что это что-то важное. Не стараешься запомнить. Просто идёшь рядом с папой и задаёшь ему свои бесконечные вопросы.
А потом проходят десятилетия, папы уже нет, а ты вдруг снова очень ясно чувствуешь, как сидишь у него на плечах и едешь домой.
И почему-то от этого одновременно тепло и очень грустно.

В детстве мы с папой часто гуляли по старым фруктовым садам. Я уже когда-то про них писал. Но есть ещё одна маленькая вещь, которая почему-то тоже осталась в памяти.
Там, среди садов, валялась какая-то старая машина или часть станка с завода, который был неподалёку. На ней был кнопочный пульт: «вперёд», «назад», «стоп».
Для меня это была настоящая находка.
Каждый раз, когда мы проходили мимо, я просил папу:
— Пап, давай открутим пульт и заберём домой? Я буду с ним играть.
Папа соглашался. Только вот отвёртки у нас с собой почему-то никогда не оказывалось.
— В следующий раз возьмём.
И в следующий раз мы опять приходили без отвёртки.
Не знаю теперь, действительно ли папа всё время её забывал или просто не очень хотел откручивать пульт от чужого станка. Скорее всего, второе. Но мне нравилось верить, что однажды мы обязательно придём подготовленными и я унесу своё сокровище домой.
Прошли десятилетия.
Недавно я гулял уже со своим сыном. И вдруг он спрашивает:
— Пап, а ты принёс с работы карабин? Ты же хотел качели починить.
А я не принёс.
Забыл.
И в этот момент совершенно неожиданно перед глазами возникли те старые сады. Тот ржавый станок. Три кнопки. И папина вечная забытая отвёртка.
Я даже улыбнулся.
Наверное, для взрослых это всё мелочи. Отвёртка, карабин, какой-то детский пульт, сломанные качели.
А ребёнок помнит.
Помнит обещание. Помнит прогулку. Помнит, что папа сказал: «В следующий раз».
И вот теперь я сам папа. Иногда тоже забываю. Иногда обещаю что-то на ходу, а потом в голове уже сотня других дел.
И только спустя столько лет начинаю понимать, что, возможно, папа тоже просто был обычным человеком. Уставал, забывал, думал о своём. А рядом шёл маленький я и был уверен, что вопрос с отвёрткой — едва ли не самое важное дело на свете.
Пап, пульт мы тогда так и не открутили.
А качели я всё-таки починил.
На этот раз обещание выполнил.